Dima Verner (verner) wrote,
Dima Verner


Русофобия: век 16-й и век 21-й

Бахыт Кенжеев поместил в своём журнале "ЭПИСТОЛЫ СТИХОТВОРНЫЕ ИЗ МОСКОВИИ мистера Джорджа Тербервиля" в переводе Григория Кружкова. Оригинальный английский текст можно найти в сети в нескольких местах. R. H. Major публикует эпистолы в приложении к своему подробнейшему 150-страничному предисловию к английскому переводу "RERUM MOSCOVITICARUM COMMENTARII" Зигмунда фон Герберштейна (London, Hakluyt Society, 1851, pdf). William Tooke включил стихи Тербервиля в многотомный труд "View of the Russian Empire" (1800, pdf).

Which went as Secretaire thither with Master Tho. Randolph, her
Maisties Embassadour to the Emperour, 1568, to certaine
friends of his in London, describing the manners
of the countrey and people.

мистера Джорджа Тербервиля,
секретаря мистера Томаса Рэндольфа:
посла ее Величества к Императору в 1568 году,
с описанием сказанной страны,
ее людей и обычаев



My Dancie deere, when I recount within my brest,
My London friends, and wonted mates, and thee above the rest:
I feele a thousand fittes of deepe and deadly woe,
To thinke that I from land to sea, from bliss to bale did goe.
I left my native soyle, full like a retchlesse man,
And unacquainted of the coast, among the Russies ran:
A people passing rude, to vices vile inclinde.
Folke fitting to be of Bacchus' trayne, so quaffing is their kinde,
Drinke is their whole desire, the pot is all their pride,
The sobrest head doeth once a day stand needfull of a guide.
If he to banquet bid his friends, he will not shrinke
On them at dinner to bestowe a douzen kindes of drinke:
Such licour as they have, and as the countrey gives,
But chiefly two, one called Kuas, whereby the Mousike lives,
Small ware and waterlike, but somewhat tarte in taste,
The rest is Meade of honie made, wherewith their lippes they haste.
And if he goe unto his neighbour as a guest,
He cares for litle meate, if so his drinke be of the best;

Мой друг! едва начну перечислять, скорбя,
Далеких лондонских друзей и, прежде всех, тебя,
Так станет невтерпеж, так сделается жаль,
Что брег я променял на бриг и радость на печаль.
Беспечный человек, я бросил край родной,
Чтоб землю руссов увидать, узнать народ иной.
Народ сей груб весьма, живет как бы впотьмах,
Лишь Бахусу привержен он, усерден лишь в грехах.
Пиянство тут закон, а кружка – старшина,
И самой трезвой голове раз в день она нужна.
Когда зовет на пир гостелюбивый русс,
Он щедро уставляет стол питьем на всякий вкус,
Напитков главных два, один зовется Квас,
Мужик без Кваса не живет, так слышал я не раз.
Приятно терпок он, хотя и не хмелен.
Второй напиток – сладкий Мед, из меда сотворен.
Когда идет сосед соседа навестить,
Он на закуску не глядит, лишь было бы что пить.

Напившись допьяна, ведет себя, как скот,
Забыв, что дома у печи его супруга ждет,
Распущенный дикарь, он мерзости творит
И тащит отрока в постель, отринув срам и стыд.
Жена, чтоб отомстить, зовет к себе дружка,
И превращается в содом дом честный мужика.

No wonder though they use such vile and beastly trade,
Sith with the hatchet and the hand their chiefest gods be made;
Their idoles haue their heartes - on God they never call,
Unlesse it be Nichola Bough that hangs against the wall.
The house that hath no god or paynted saint within,
Is not to be resorted too - that roofe is full of sinne.
Besides their priuate gods, in open places stand
Their crosses, unto which they crooch, and bless themselves with hand;
Devoutly downe they ducke with forehead to the ground,
Was neuer more deceit in ragges and greasie garments found.
Almost the meanest man in all the countrie rides;
The woman eke, against our use, her trotting horse bestrides:
In sundry colours they, both men and women goe,
In buskins all, that money haue on buskins to bestoe.
Eche woman hanging hath a ring within her eare,
Which all of auncient vse, and some of very pride doe weare;
Their gate is very brave, their countenance wise and sadde,
And yet they follow fleshly lustes, their trade of living badde.
It is no shame at all accounted, to defile
Anothers bedde, they make no care their follies to concile;
Is not the meanest man in all the land but hee,
To buy her paynted colours, doth allow his wife a fee,
Wherewith she deckes herselfe, and dyes her tawnie skinne,
She prankes and paints her smoakie face, both browe, lippe, cheeke, and chinne.
Yea those that honest are, if any such there be
Within the land, doe use the like; a man may plainely see
Upon some womens cheekes the paynting how it lies,
In plaister sort for that too thick, her face the harlot dies.
But such as skilfull are, and cunning dames indeed,
By daily practise doe it well, yea sure they doe exceede;
They lay their colours so, as he that is full wise,
May easly be deceiv'd therein, if he doe trust his eyes.
I not a little muse, what madnes makes them paint
Their faces, waying how they keepe the stoove by meere constraint;
For seldome when, vnlesse on church or marriage day,
A man shall see the dames abroade that are of best aray;
The Russie meanes to reape the profit of her pryde,
And so he mewes her to be sure she lye by no mans side.
Thus much, friend Dancie, I did meane to write to thee,
To let thee weete in Russia land what men and women bee.
Hereafter I perhaps of other things will write
To thee, and other of my friendes, which I shall see with sight;
And other stuife besides, which true report shall tell,
Meanewhile I ende my louing lines, and bid thee now farewell.

Не диво, что живут в невежестве таком,
Божков из древа состругав теслом и топором.
На Идолов кадят, а Бог у них забыт,
Святой Никола на стене им больше говорит.
Считается у них за грех и за порок,
Коль нету в доме образов – покрашенных досок.
Помимо тех досок, на стогнах тут и там
Стоят дощатые кресты, и бьют челом крестам,
И крестятся на них, и бьют челом опять:
Такого пустосвятства, друг, нигде не отыскать.
Тут ездят все верхом – и господин, и раб,
И даже, что для нас чудно, немало дев и баб.
В одеже яркий цвет предпочитают тут,
Кто побогаче – в сапожки на каблуках обут.
Все женщины – в серьгах, и в том тщеславье их,
Чтобы украса их была украснее других.
Осанкою важны, на лицах – строгой чин,
Но склонны к плотскому греху, к распутству без причин.
Средь них, кажись, никто и не почтет за грех
Чужое ложе осквернить для собственных утех.
Зато презренный тот невежа и грубьян,
Кто денег не дает жене купить себе румян –
Румян, белил, помад и дорогих мастей
Для щек немытых, для бровей, для губ и всех частей.
И честная жена (коль можно честных жен
Меж них сыскать) не отстает, хоть людям и смешон
Известки на щеках чуть не в два пальца слой:
Блудница грязь, не поскупясь, замазала сурьмой.
Но те, что половчей, весьма изощрены,
Хоть слой белил на коже их не меньшей толщины,
Так намалеван он хитро, не напоказ,
Что может обмануть легко и самый острый глаз.
Дивился я не раз, какая блажь, Бог весть,
Их нудит лиц залеплять, живьем в духовку лезть,
Когда и без того, хоть в будничные дни,
Как в Пасху или под венец, разряжены они.
Сдается, русский муж имеет свой барыш
С их гордости: в таком плену с чужим не пошалишь!
Здесь, Даней дорогой, кончаю я писать,
Мужчин и женщин сей земли хотел я описать.
О прочих же вещах (какие видел сам)
Позднее расскажу тебе или другим друзьям,
Дам честный я отчет про весь Российский край;
Засим расстанемся, мой друг; будь счастлив – и прощай!

Ни в книге Тука, ни в книге Мэйджора нет строк, которые соответствовали бы следующим шести в переводе Кружкова:

Напившись допьяна, ведет себя, как скот,
Забыв, что дома у печи его супруга ждет,
Распущенный дикарь, он мерзости творит
И тащит отрока в постель, отринув срам и стыд.
Жена, чтоб отомстить, зовет к себе дружка,
И превращается в содом дом честный мужика.

Их выкинула жестокая английская цензура? Или Григорий Кружков сам дописал их за мистера Джорджа Тербервиля?
  • Post a new comment


    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.